Вернись в Сорренто

   Признаюсь, в то лето я приехал в Неаполь взглянуть на город, а не только потому, что откликнулся на зов женского голоса. Вы ведь наверняка знаете,что Одиссей велел привязать его к мачте, а своим морякам залил уши воском.Мне тоже в то лето позвонил в Париж женский голос и позвал на юг. «Здесь так хорошо, — звенело в телефонной трубке, — ты должен непременно приехать хотьна несколько дней. К тому же мы давно не виделись“. Мы и правда давно не виделись, я давно не дотрагивался до ее кожи, не погружался — надо былосказать: погружался, как в море? — в блеск ее голубых глаз. В то время в моей жизни не было постоянной женщины. Я бродил от одной к другой, заходилто в одну гавань, то в другую. Как Одиссей. Но сына Лаэрта, уставшего от войны, ждала беззаветно преданная ему самоотверженная женщина. И у него была Итака. Моя же Итака давно исчезла в туманных водах, ушла на морское дно. Я был кораблем-призраком, непутевым бродягой. Кто бы на меня не глянул —пугался, с кем бы я ни столкнулся — он вскипал от гнева. Может быть, и с вами такое случалось. Человек может поддаться зову женского голоса. Если он одинок, если рядом нет женщины, с которой он может заняться любовью, когдазахочет. Прибавьте к этому лето, когда улицы, прохладные переходы подземки, залитые солнцем уличные кофейни полны девушками в коротких юбках. И пора листопада в вашей жизни еще не наступила, и к вам еще не пришла зрелость.“Как прекрасна даль морская!» — сказала она словами песни. Она не знала, что ими разбередила старую рану, слабым приглашающим голосом увела меня в детство, в маленький городишко среди бесплодных холмов.
      «Как прекрасна даль морская / Как влечет она, сверкая!» — пела Сенем, готовя
еду. Ее голос плыл с запахом горького оливкового масла из открытой кухонной
двери, пока я разрисовывал море и волны в книге для раскрашивания — именно
из-за этой книги я полюбил цвета моря, — заполнял кладовку, диван, террасу
на крыше, а потом каждый уголок нашего одноэтажного дома. «Каждый уголок»,
я, конечно, преувеличил. Были и места, куда не проникал детский, полный
тоски голос Сенем. Комната для гостей, двери которой всегда были закрыты,
стенной шкаф, пропахший нафталином, выложенная зеркалами спальня отца и 
матери. Мир состоял из нашего дома с полными тайн комнатами, но все равно
был безграничен. Пока Сенем пела, наступал вечер. Тихий летний вечер. Всегда
было лето, даже в зимние вечера, когда я дрожал от холода в голубом свете
ночника. Я знал, что Сенем придет ко мне и тихонько нырнет в постель. Нежные
пальцы перебирали мои волосы, потом бродили по всему телу. Ее ласки
согревали меня. Загрубевшие от работы руки Сенем были искусны, несмотря на 
ее юность. Она работала у нас прислугой, и у нас была одна тайна на двоих.
Хотя разница в возрасте между нами была не очень большой, она будто все 
знала, все умела, мне же оставалось отдаваться ее ласкам. Моя мать привезла
Сенем из соседней деревни, чтобы девушка делала работу по дому и 
присматривала за единственным сыном в семье, потому что сама она почти
всегда сопровождала отца в деловых поездках. И хорошо, что привезла. Иначе

как бы я засыпал в эти темные ночи, как бы я мечтал? С Сенем мы были как брат и сестра, потом стали любовниками. Она научила меня даже не любви, а как, трогая затвердевший от ласк мужской орган, достигать удовлетворения. Сенем не стала моей первой женщиной, нет. Она была девственницей и ею осталась. Но она была моим первым сообщником в грехе, научила меня страсти, как я могу забыть ее! Это она шептала мне на ухо слова песни, которую выучила, слушая по радио — эту песню в те годы напевали все. На самом деле, она говорила не мне, а своему воображаемому любовнику: «Как прекрасна даль морская!». А мы же никогда не видели море! Ни я, ни Сенем. Среди нас, а может, и во всем городке, единственными, кто видел море, были мои родители, которые на пароходе «Анкара», заплывая в один за другим порты Средиземногом моря, побывали в Неаполе, Марселе, Барселоне. В те годы в Европу летали не на реактивных самолетах, как сейчас, а плыли на пароходе «Анкара“ — предметегордости того времени.“Анкара» — имя говорит само за себя, — словно переносила это солнце,пустынную бесплодную землю, тополя и бурые выжженные холмы в портыСредиземного моря и, вернувшись с образами далеких стран, бросала якорь в наших мечтах. И пока мои мать с отцом путешествовали по миру, рука Сенемпутешествовала по моему детскому телу, добиралась до моего естества и замирала на нем — начиналась игра, которая длилась до рассвета. Кто знает,как прекрасна морская даль? И ласки Сенем. Когда слово «морская» сталорезать мне слух, когда я заметил, что она немного растягивает «а» — об этомя расскажу позже, — я узнал, что Сенем на самом деле шептала мне на ухо песню о Сорренто. Модные неаполитанские мелодии дошли и до нашего дома и не сходили с губ даже у Сенем, которая однажды ночью, так и не увидев моря,внезапно умерла. Да, Сенем взаправду умерла летней ночью. Сказали, что от аневризмы. Я не знал этого слова. Когда спросил мать, она объяснила, что это сердечная болезнь, редко встречающаяся в таком юном возрасте. У Сенемлопнула артерия, и ее тело внутри залила кровь. Ее смуглое, покрытое легкимпушком, тоненькое тело. Я долго верил, что Сенем умерла оттого, что ее сердце слишком быстро билось. Ее дыхание учащалось, когда она гладила меня. Я слышал стук ее сердца ночью в постели. Будто птица металась в клетке,маленький воробышек, который стремится вылететь на волю. Я долго тосковал по ласкам моей первой возлюбленной, затем смирился. И,достигая ночью верха наслаждения, воображал, как соединяюсь с ней. С этойюной мертвой женщиной. Соски ее как созревший инжир. Лиловые и мягкие. Ногидлинные, бедра узкие. И эта загадочная промежность, которая летними ночамивсегда была влажной, прикосновение жестких пальцев к моему телу, птица,бьющаяся в груди. Да, все это я помню и сейчас. Я не забыл Сенем. Свыкся с тем, что ее нет, и все. — Как прекрасна даль морская! — сказал голос в телефонной трубке, но она не добавила: «Как влечет она». Она звонила из Сорренто и даже не заметила, что приглашала словами неаполитанской песни. Она выросла на берегу моря. Не знала земли, идущей трещинами под палящим солнцем. Не знала о прохладных прикосновениях Сенем. Правда, я и не рассказывал ей о маленькой покойнице. О том, как страстно она любила неаполитанские песни, как тосковала по морю. С тех пор, как мы расстались, утекло много воды. И хоть я не придал значенияэтому приглашению, я решил поехать в Сорренто.Она не сказала: «Ясоскучилась по тебе!», нет. И не сказала: «Когда я с другими, я все время думаю о тебе, хочу тебя!». Сама не зная, она по телефону повторила турецкий вариант «Вернись в Сорренто», но произнесла слова не как Сенем. Когда она сказала: «морская», она не тянула «а» своим алым языком,            подарившим мне неизвестные ранее наслаждения.
Голос ее не изменился. Как и тогда, слабый, возбуждающий. С тембром много
курящего человека. Да, мужчина вполне может подчиниться магии голоса.
Одиссей нашел выход, привязав себя к мачте. А ведь, кто знает, насколько
возбуждающей была бы любовь с женщиной выше пояса и рыбой — ниже, когда она целовала бы губами и ласкала хвостом. Я хочу спросить, не жажда ли новых ощущений, не ветер ли новых волнений управляет любовью, вертит желанием и так и этак, разлучает еще недавно одержимых страстью друг к другу. Моя прежняя любовница, конечно же, по телефону не ограничилась словами о том, что море — великолепно. Не дожидаясь моих вопросов, добавила, что она изменилась и созрела, и приобрела любовный опыт. Когда она говорила это, я думал о вечере, опускающемся на равнину под песню Сенем.

Н. Гюрсель (перевод М. Букуловой)

Вернуться к списку